ТЕО

До конца урока Тео существовал как будто через мутное стекло. Он слышал голос профессора, распределял ингредиенты, краем глаза следил, чтобы Драко все делал правильно. Хотя, наверное ему было интересно, не отрежет ли он себе палец в процессе. Если бы сейчас Теодор взялся за нож, то точно бы отчекрыжил себе фалангу.
Он сидел чуть развалившись, с привычной небрежной грацией, словно все происходящее его не касалось. Перо лениво скользило по пергаменту, записывая все, что делал Малфой. Если бы тот допустил ошибку, Слагхорн мог бы сразу определить, что тот сделал не так. Хотя по мнению Нотта, профессор мог бы разобраться и без этого, но .. тот стал более растерянным .. Считайте, это было маленькое хобби Теодора Нотта, сравнивать людей до и после войны. Это было интересно и познавательно. Слагхорн стал забывчивым. Слизеринец был уверен, что это результат проклятия, которое отрекошетило в декана во время легендарной битвы за Хогвартс.
Тео продолжал выводить аккуратные строки — почерк остался безупречным, как будто тело помнило за него, даже когда разум предпочитал не участвовать. Запахи зелий были слишком резкими. Слишком… настоящими. Кто-то уронил нож на пол. Тот упал с характерным грохотом, который выгнал Тео из тумана мыслей даже не своим звуком, а тем, как вздрогнула Гермиона, сидящая вместе с Уизли неподалеку. Рыжая по всей видимости решила, что словила счастливый билет, раз теперь учится со всезнайкой всея Хогвартса.
Пар поднимался от котлов, заволакивая класс, и в какой-то момент Тео ловит себя на том, что смотрит не на зелье, а на то, как этот пар закручивается в воздухе. Спирали. Плавные, почти гипнотические. Разумеется, случайные громкие звуки вывели бы из себя пытающуюся сосредоточиться гриффндорку. Никто не заметил.
Драко моргает чуть чаще, чем нужно, и резко переводит взгляд обратно в котел. Рука автоматически делает нужное движение — перемешать, добавить, Драко все еще безупречен.
Все правильно. Всегда правильно. Контроль — это важно. Для Драко это стало чуть ли не смыслом существования. Тео понимал. Он ощущал нечто схожее, когда ему показалось, что теперь его жизнь будет в его руках. Но .. просчитался. Поэтому даже контролируя такие простые вещи, ты все еще остаешься в себе.
Кто-то роняет стеклянный флакон, и тот с тихим звоном катится по полу. Гермиона вздыхает. Тео — даже не вздрагивает. Он научился не вздрагивать.
До определенного момента урок проходит ровно так: отстраненно. Как будто он здесь только наполовину, а вторая половина где-то далеко, где нет ни Хогвартса, ни Слизнорта, ни необходимости жить дальше.
А потом звучат фамилии.
Нотт. Малфой.
Логично.
Но затем — Грейнджер. Сначала Тео просто смотрит на Малфоя — чуть дольше, чем обычно, будто примеряет его настроение на себя. Потом переводит взгляд туда же, куда секунду назад смотрел Драко. На противоположный стол. На Грейнджер. Они встречаются взглядами, и уголок его губ вздрагивает, словно он сдерживает свою .. радость? Да, черт возьми, он наконец-то рад. Рад, что они будут работать над чем-то вместе. Может быть она выведет Драко из себя, как умеет. Чтобы Малфою начать снова чувствовать нечто, что было с ним до войны. До всего этого. Чувствовать, что она может его не ненавидеть. Гермиона оказалась выше дурацких предрассудков. И это было довольно интересно. Занимательно. Увлекательно. А Тео обожал все, что вносит хаос в их размеренную жизнь. Нотт ненавидел размеренность и скуку. Поэтому даже во время войны он совершал все эти безумные и нелогичные поступки. Ради чего? Чтобы ощутить жизнь. Ведь ты ощущаешь ее всегда только на самой грани. Это и была его основная беда .. как считал Драко. На голову которого вечно выпадала невероятная беда — вытаскивать его из любой жопы, в которой тот оказался.
Тео медленно выдыхает, и в уголках его губ все-таки появляется едва заметная тень улыбки. Не насмешка. Скорее… интерес. Настоящий, живой, почти давно забытый.
И Слизеринец видит этот момент, когда Драко снова натягивает на лицо привычную маску. Он улыбается другу, роняет замечание, что возможно гриффиндорка так не захочет работать с ними, что все сделает сама. Но в голове Тео зрела совсем иная идея. Опасная. Он прекрасно знал, что Драко испытывает чувство вины хотя бы за тот день в Малфой-мэноре, когда покойная тетка пытала Гермиону в гостиной их дома.
— Успокоиться? Да я так завелся, что готов начать прямо сейчас. Грейнджер хороша в зельях, и если ты не будешь употреблять слова на букву "г", а она не решит проклясть тебя, все будет .. занимательно.
Тео сунул руки в карманы брюк, улыбаясь, словно кот, в предвкушении сметаны. Гермиона продолжала собирать свою сумку, видимо надеясь, что они просто уйдут вместе со всеми.

ДРАКО

Малфой в недоумении смотрит на Нотта. Занимательно? Что это еще за слово такое? Как оно вообще всплыло в голове у друга и почему он вдруг подумал что оно подходит ситуации? Занимательным может быть чтение книги по заклинаниям или разговор с командой соперников перед матчем по квиддичу, или, в конце концов, послушать о слухах и сплетнях в Хогвартсе тоже может быть иногдп занимательно. О Мерлин, да все что угодно, кроме работы с Грейнджер в течение всего полугодия! Это почти целая вечность.

Тео вдруг подчеркивает, что Грейнджер хороша в зельях и Драко окончательно теряется, не понимая, к чему это вообще сказано. Ведь Тео — его лучший друг и наверняка знает, что в зельях Драко нет равных. Или теперь все иначе?

— С каких пор ты в курсе ее достоинств, Нотт? — Драко хочется съязвить, но даже на его взгляд получается не очень удачно. Потому что в Хогвартсе все прекрасно знают о талантах этой зазнайки, включая самого Малфоя. О “Золотой троице” во главе с Поттером слишком много говорили, они были буквально самыми знаменитыми учениками школы и всегда оказывались в нужном месте в нужное время. Теперь Грейнджер одна, но это нисколько не умаляет ее значимости. Вряд ли кто-то забудет ее прошлое.

Со стороны может показаться, будто Малфой паникует или испугался вдруг иметь с ней дело. Внутри он прекрасно понимает, что Грейнджер — непростая девушка и уважать ее стоит за сообразительность и живой ум. В глубине души он и правда проникся к ней уважением, хоть ему и трудно  признаться в этом даже себе, не говоря о публичном признании. Этого не будет. К сожалению, Грейнджер всегда отличалась неправильной подачей себя, неумением выбирать окружение, отвратительно высоким самомнением. Она невероятно бесила Малфоя на протяжении всех лет обучения и ему до сих пор трудно отделить ее настоящую от этого приевшегося образа. А может, она вовсе не изменилась. Они настолько редко общаются, что Драко трудно оценивать. А вот Тео, кажется, поменял свое мнение на ее счет и открыто об этом говорит. Непонятно только в какой момент и при каких обстоятельствах это произошло. Подобная неожиданность выводит Драко из колеи и заставляет мысли хаотично носиться в голове.

Драко молчит. Как жаль, что занятие уже закончилось и нельзя отвлечься на приготовление зелья или хотя бы сделать занятой вид. Стремительно пустеющая комната начинает сильно давить на голову духотой и полумраком. Хочется быстро собрать вещи и уйти, но взгляд снова цепляется за кудрявые волосы Грейнджер и не остается ни малейшего шанса избежать разговора.

И вот она подходит. Точнее будто бы хочет пройти мимо, но на секунду останавливается, словно для нее все происходящее просто пустячок. Малфой автоматически натягивает на лицо самую невозмутимую и холодную маску из всех существующих в своем многочисленном арсенале. Он чувствует необходимость защищаться, но пока сам не знает от чего. Вряд ли Грейнджер способна причинить реальный вред, может быть, только моральный, если будет слишком долго находиться рядом.

Драко не понимает, за что его так наказывают. Со стороны все выглядит как намеренное желание преподавателей пропагандировать толерантность. Особенно среди определенных студентов, которые нуждаются в хорошем уроке. Но Малфой за последнее время и так сильно натерпелся. Он хоть и относится к этой категории обучающихся, но не заслуживает такого. Если преподаватели считают, что он не способен понять что-либо без проживания этого на своей шкуре, то они его сильно недооценивают. Это несправедливо и даже глупо. Кто угодно подошел бы для команды лучше знаменитой зазнайки. Это же клеймо на весь их проект и работу в целом.

— Да хоть прямо сейчас, Грейнджер, — Малфой нарочито медленно поводит плечом и произносит ее фамилию так, как делал это раньше — с легкой высокомерной насмешкой. Становясь в проходе между столами, он преграждает ей путь к выходу. Кажется, он уже делал так очень давно и за это рыжий Уизли пытался проучить его. Безрезультатно, естественно. — Дай угадаю, ты конечно же рада крупному проекту и возможности блеснуть знаниями, да? Чем же еще тебе заниматься, кроме бесконечной зубрежки и конспектов. Твоих дружочков здесь нет и стало немного скучно, правда? Поэтому, почему бы не начать сегодня? Пошли в библиотеку, покажешь нам свое любимое место, начнешь искать информацию, а мы с Тео устроим перерыв.

Драко говорит все это, но серьезности в его словах нет. Он ожидает услышать какую-нибудь колкость в ответ, почувствовать легких толчок в плечо и наблюдать, как Грейнджер уходит прочь. Может быть, Тео посмеется вместе с ним и тогда ситуация приобретет знакомые очертания. Все будет как прежде, будто не было войны, Азкабана и дементоров. Он бросает беглый взгляд в сторону друга, желая укрепиться в своих ожиданиях и найти в его взгляде поддержку. Раз уж на их долю выпало такое бедствие, надо хотя бы не терять самообладания.

Отредактировано Hermione Granger (2026-05-18 17:25:33)

ГЕРМ

Ее взгляд невольно скользнул по лицам обоих слизеринцев. Вдумчиво, словно она впервые видела их не сквозь призму былой вражды, а просто как людей. Последний раз она сталкивалась с ними на заседании суда, где решалась их судьба. Тогда они выглядели изможденным, серыми, сломленными… тени тех, кем когда-то были. Сейчас же перед ней сидели совсем другие юноши. Не то чтобы цветущие и беззаботные, но… живые. В них вернулась какая-то внутренняя опора, и, как ни странно, это зрелище вызывало у нее не привычное отторжение, а тихую радость. За них.

Гермиона поймала себя на этом чувстве и замерла на мгновение. Еще там, в зале суда, она приняла для себя решение, что не станет смотреть на них как на типичных Пожирателей смерти, даже с учетом наличия темных меток на  их предплечьях. Слишком многое она видела и пережила за эти годы, чтобы до сих пор верить в черно-белую картину мира. У каждого из них была своя дорога к этому моменту. Свои причины… пусть весьма не героические, пусть не те, что выдержишь под светом чужого, праведного гнева. Возможно, даже малодушные. Но разве у нее самой не было мгновений, когда ее вела не доблесть, а страх или отчаяние? Гермиона не собиралась их оправдывать, но и клеймить тоже. Слишком много меток уже стояло на ее собственной душе, чтобы раздавать новые.

Взгляд Гермионы задержался на Малфое, затем перешел на Нотта. Они смотрели в ответ: Малфой — дерзко и настороженно; а Нотт — с толикой разочарования.  Вот только они не получили в ответ ничего. Ни тени интереса, ни проблеска былой принципиальности, ни даже привычного осуждения. Только пустота. Глубокая, выжженная, бездонная… такая, в которой тонут любые чувства, не успев родиться.

Сейчас ее занимало лишь одно — острое, почти физически болезненное желание вернуться в комнату, закрыть за собой дверь и остаться одной. Закинуться антидепрессантами, отключиться и перестать чувствовать. Успокаивающие зелья давно перестали помогать. Они сбивали тревогу, но взамен оставляли ватную, липкую апатию, из которой невозможно было выбраться. В прошлый раз, когда она решилась принять очередную дозу, ее едва не унесло в могилу к Фреду. Организм отказался бороться, и она свалилась без сил рядом с его гробом, балансируя на грани между сном и беспамятством. Целители тогда сказали что-то про истощение, про то, что надо беречь себя. Они не понимали… она и так берегла. Берегла последнюю каплю жизни, которая почему-то все еще теплилась в ней, чтобы не выйти в окно.

Джинни потом долго не отпускала ее от себя, а Гермиона думала лишь об одном: как же это несправедливо, что ее не оставили там, на мягкой земле, где можно было бы просто… уснуть. Навсегда. Рядом с Фредом. Ей казалось, что это было бы правильным… лежать где-нибудь в тени, под тихими ветвями, и больше ничего не ждать. Не бояться и ничего не помнить.

Гермиона не просила о смерти. Но и жить по-настоящему, взахлёб, как раньше уже не могла. Слишком много всего впитала ее душа, слишком много осколков засело под кожей, чтобы теперь чувствовать что-то, кроме этой щемящей, безграничной усталости и боли.

И Малфой с Ноттом сейчас значили для нее не больше, чем тени на стене. Пусть смотрят, пусть думают что хотят… У нее просто не осталось сил даже на то, чтобы презирать их.

— Хорошо, — бросила она в ответ Теодору Нотту, который своими шутками пытался сместить разговор в приятное русло. Больше ей нечего было им сказать. Слова кончились, как и силы стоять. Гермиона коротко кивнула и сжала шлейку сумки так, что костяшки побелели и заставила себя сдвинуться с места. Вокруг Малфоя пришлось бы огибать широкую дугу, но сил на нее попросту не осталось. Девушка качнулась когда ее плечо мимолетно скользнуло по его плечу, почти интимно в своей неизбежности, и она не извинилась, потому, что внутри не нашлось даже той крошечной искры вежливости, что всегда отличала ее раньше.

Гермиона вышла в коридор и тут же поймала себя на мысли, что предложение Малфоя пойти в библиотеку прямо сейчас — не было таким уж глупым. Более того, в его резкой, ехидной формулировке было что-то почти облегчающее: ничего не надо решать, не надо выбирать и просто идти туда, куда скажут.

Идти на трансфигурацию не было никакого желания. Макгонагалл всегда смотрела на нее с такой горькой, материнской жалостью, что становилось физически больно. Профессор ждала от нее прежнего блеска в глазах, а находила лишь пепел. И каждый раз этот взгляд высасывал последние крохи сил. Что ж… она снова сделает вид, что ей плохо. В конце концов, это не ложь. Ей и правда плохо. Просто раньше она умела это скрывать, а теперь больше не видела в этом смысла. Пусть думают, что мигрень. Пусть списывают на усталость. Пусть оставят ее в покое.

ТЕО

Тео не сразу идет за Драко. Он прячет руки в карманы брюк, задирает голову и считает до трех. Это трюк, который советовала ему целитель разума после войны. Кто ж знал, что в Азкабане не только сидят, но и эксперименты проводят. По интегрированию молодых заблудших волшебников обратно в реальный мир. Что они вообще знают о реальном мире?!
Он задерживается всего на пару секунд, но этого хватает, чтобы тишина после ее ухода успела осесть. Как пыль. Он это чувство практически ненавидел. Тишину.
Тео смотрит в пустой проем двери, в который только что исчезла Грейнджер.
И ловит себя на странной мысли:
Если толкнуть — она упадет. И не будет рядом никого, кто ей поможет. Уизли слишком занята своими драмами. Как и остальные.
Как плохо закрепленная конструкция, которая держится не на прочности, а на том, что ее пока никто не трогает. Пока. Потому что по всей видимости Драко заинтересован в том, чтобы немного эту конструкцию расшатать.
Тео медленно выдыхает и отворачивается.
— Прекрасно, — бормочет он себе под нос, почти беззвучно.
— Нам выдали групповое задание с человеком, который держится на честном слове и, возможно, зельях посильнее, чем те, что мы будем варить.
Уголок губ дергается.
— Гениально, Слизнорт. Просто гениально.

Он все-таки идет следом за Малфоем, уже привычно подстраиваясь под его шаг. Рядом. Всегда рядом. Даже когда не согласен. Как в старый добрые рейдорские времена. Драко, Тео, Блейз и Пэнси. Великолепный квартет юных пожирателей.
В коридоре он догоняет его без усилий, но ничего не говорит. Дает Драко выговориться, вылить раздражение, зацепиться за привычное — за злость и сарказм. Тео рад, что видит старого-доброго Драко, которому просто нужна была одна Гриффиндорка, чтобы вернуться.
И только потом отвечает.
— Я не защищал ее, — спокойно говорит он, даже не глядя на друга.
— Я защищал нас от того, чтобы ты начал этот… — он делает неопределенный жест рукой, — спектакль заново.
Короткая пауза.
— Мы его уже видели. Финал так себе.
Он бросает быстрый взгляд на Малфоя.

Когда они заходят в библиотеку, Тео на секунду замирает у входа. Тихо. Слишком тихо. Срабатывает, как рефлекс. Обычно за тишиной следует что-то плохое. Поэтому, его немного заземляют звуки шагов по каменному полу. И Драко, конечно, не выдерживает первым.
«Золотая девочка».
Тео тихо усмехается, но не весело.
— Осторожнее, — лениво тянет он, проходя мимо него между стеллажами.
— Если будешь звать ее так громко, она действительно может не прийти. И тогда нам придётся работать вдвоем.

Он останавливается, проводя пальцами по корешкам книг, не глядя ни на одну.
Теперь он все-таки смотрит на Драко. Чуть внимательнее.
— Ты заметил? — спрашивает вдруг, тише.
Пауза.
— Она даже не попыталась тебе ответить.
И вот тут в голосе появляется легкая, почти неуловимая трещина. Тео отворачивается, будто бы теряя интерес к теме, и делает еще пару шагов вглубь библиотеки.
— Знаешь, что самое забавное во всем этом задании? — продолжает уже привычным тоном, с ленивой насмешкой.
— Нас троих посадили варить зелья, как будто это что-то исправит.
Он усмехается, коротко, сухо.
— Один не умеет не язвить, вторая не чувствует, а третий… — он на секунду замолкает, словно подбирая слово, — делает вид, что все это его развлекает.
Но уже в следующую секунду выражение лица снова меняется. Как будто бы все, что он сказал, было не более, чем шуткой.

Тео замечает ее раньше, чем Драко успевает что-то сказать. Взгляд сам цепляется за эту нишу. Место выбрано идеально: не на виду, но и не настолько скрыто, чтобы вызвать вопросы. Как компромисс между «оставьте меня в покое» и «я всё ещё делаю вид, что участвую».
Рационально. Он задерживается на долю секунды, оценивая это почти автоматически. Отмечает позу, неподвижность, то, как она сидит — как предмет, который поставили и забыли.
Неприятное ощущение скользит под ребрами. Слишком знакомое.
Тео не заостряет на этом внимание. Не дает мысли оформиться. Он подходит ближе, отодвигает стул и садится привычно — развалившись, будто вся сцена его развлекает. Ноги шире, спина откинута, движения ленивые, выверенные. Маска ложится легко, почти автоматически. Уголок губы дергается лишь на мгновение.
Пальцы вытаскивают лист с заданием из-под ее книг. Ему нужно что-то держать в руках. Будь то бумага или перо или волшебная палочка или любимый нож. Это помогает унять тремор. Последствия после круцио.
— ты все еще не знаешь, когда правильно заткнуться!
Бумага шуршит слишком громко в этой тишине.
Через минуту на лице появляется легкое раздражение. Через две — он уже щурится, будто текст начинает физически давить. На третьей он тихо фыркает, скользит взглядом по строчкам еще раз и проводит пальцами по переносице.
Слишком много свободы. Слишком много “самостоятельно”, “исследовать”, “разработать”. Как будто их троих посадили не за зелье, а за попытку собрать что-то из самих себя.
И вот тут это начинает раздражать.
Тео снова опускает взгляд в лист, но внимание уже не там. Оно расползается — в сторону Драко, который, как обычно, держится за привычную резкость, и обратно к Гермионе.
Которая не держится ни за что.
Нотт отмечает детали почти невольно: как она не реагирует на их появление, как не пытается перехватить контроль, не лезет вперед, не исправляет, не комментирует. Раньше она бы уже что-то сказала. Хоть что-то. На нее так война повлияла или скитания по лесам? Смерти друзей или то, как она их видела? Он и сам иногда видит эти трупы тот тут, то там … по всему замку. Но для него это как-то .. привычно что ли.
Тео слегка кривится, снова проводя пальцами по переносице. Внутри поднимается знакомое, неприятное ощущение — когда ситуация выходит за пределы понятного сценария.
Он откидывается назад чуть сильнее, чем нужно, балансируя на грани равновесия стула, и на секунду закрывает глаза.
Когда он снова открывает глаза, выражение лица уже привычное. Легкое. Почти скучающее.
Но взгляд все равно на секунду задерживается на Гермионе дольше, чем стоило бы.

ДРАКО

Разумеется Грейнджер уже здесь. Малфой даже не сомневался, что она придет в библиотеку раньше и начнет разбирать задание. Даже если они опоздают или вовсе не придут, наплевав на договоренности. Ну хоть что-то в этом мире остается неизменным! Это немного успокаивает и возвращает ощущение реальности. Оно так нужно сейчас. После того как привычный уклад рухнул, Драко стремился зацепиться за любую соломинку, чтобы не потерять рассудок и собирал этот мир по крупицам заново, чтобы продолжить жить. Знакомый человек, привычный тон, запах свежего маминого пирога, комната в фамильном поместье, любимая одежда, которую он носил до войны — все это позволяло Драко не потерять связь с настоящим моментом и отвлечься от прошлого. Множество мелких деталей и, казалось бы, незначительных нюансов помогало ему оставаться собой.

Малфой по привычке засовывает руки в карманы брюк и нащупывает пальцами правой руки холодный металл. Кольцо Люциуса, которое изъяли у него после суда прежде чем отправить в Азкабан. Там оно ни к чему, вещи там вообще не играют никакой роли. О них даже не вспоминаешь, когда дементоры стаями кружат вокруг высоких башен. По возвращении Драко забрал кольцо себе и теперь ни на минуту с ним не расстается. Правда надеть его на палец так и не смог. Это означало бы полное принятие поражения и потерю всякой надежды на возвращение Люциуса домой. Кольцо принадлежит отцу и только он по праву может носить его. Драко лишь временный хранитель. Так он пообещал самому себе.

Прикосновение к прохладным граням приносит успокоение в трудные моменты, когда реальность становится врагом, когда она перестает соответствовать ожиданиям, когда Драко не знает, что говорить, как поступать и что будет дальше. Он нервно перекатывает кольцо между пальцами и ощущает, как оно медленно нагревается, приобретая температуру тела. Иногда незримо примеряет его на указательный палец, но тут же снимает. Так и сейчас: Драко молча пытается справиться с эмоциями при помощи кольца, потому что это безопасно и никто не станет спрашивать про его маленький секретный ритуал. Потому что никто не замечает, насколько он сломлен изнутри. Малфой не хочет, чтобы кто-то об этом узнал, даже Тео и в особенности Грейнджер.

В особенности она.

Разумеется, она уже здесь. Сидит у стола в неприметной нише между стеллажами, методично занимается. Она такая исполнительная и ответственная, такая удобная и идеальная... выполняет любые поручения преподавателей, на все соглашается. Реферат длинной в несколько свитков? Зазубрить весь учебник от и до? Найти нужную информацию среди множества толстенных томов? Да легко! И от всего этого Малфою тошно. Тошно от одного только ее присутствия, но теперь отделаться от этого не получится и придется терпеть. Слизнорт точно знал, как усложнить жизнь своим студентам и подошел к выбору команд согласно “индивидуальным предпочтениям”, теперь в этом не осталось никаких сомнений.

Драко подходит к столу очень медленно, следит за тем как Тео садится рядом с Грейнджер, но сам не спешит опускаться на стул. Она еще не ответила ему, не удостоила даже беглым взглядом. Что она о себе возомнила? Откуда такая самоуверенность и высокомерие? Если Грейнджер задумала поменяться с Малфоем местами, то у нее ничего не выйдет. Даже не смотря на то что бывшие Пожиратели теперь в немилости, а она была и остается белой и пушистой защитницей всея магического мира. Грейнджер как была грязнокровкой так и осталась ей. Министерству не получится просто так перечеркнуть или отменить это, запретив произносить неправильные слова. К сожалению, мир устроен совершенно иначе.

Драко скрещивает руки на груди, все еще продолжая стоять у стола, и смотрит на Грейнджер сверху вниз. Она делает вид, будто занята чтением, хотя Тео уже забрал у нее пергамент, да и книга слишком давно открыта на одной странице.

— О, прошу прощения, ваше величество, — Малфой изображает почтительный поклон и делает это он нарочито вычурно, с большой долей насмешки в голосе и жестах. — Что еще я могу сделать, чтобы завладеть вашим вниманием? — Драко кланяется еще ниже, но в какой-то момент резко поднимает голову и убирает с лица притворную улыбку, оставляя лишь мрачную холодность. Ему все это ужасно надоело.

Отодвигая третий стул, Драко переносит его на противоположный конец стола и садится в отдалении. Отсюда ему не видно, что написано в книгах или в свитке Грейнджер. Он не хочет работать вместе и она должна об этом знать. А вот Тео, кажется, другого мнения, что еще больше разочаровывает Малфоя. Он бросает на друга тяжелый взгляд и еле сдерживается, чтобы не встать и не пойти прочь.

— Хочешь сказать, что ты поддерживаешь инициативу Слизнорта? — обращается он к Нотту. — Реально будешь сидеть здесь с ней и заниматься? Я думаю, это все абсолютная чушь для провокации. Вижу Грейнджер тоже не в восторге от происходящего, но это волнует меня в самую последнюю очередь. Не делай вид, будто тебе интересно, Тео. У тебя плохо получается.

Драко лениво откидывается на спинку стула и закидывает ногу на ногу. Как бы он хотел сейчас оказаться в мягком кресле фамильного поместья или на худой конец в гостиной факультета! Действия и слова друга вызывают у него все больше вопросов, а ответы тот не дает. Неужели Тео не знает, что Драко не умеет догадываться сам так быстро?

ГЕРМ

Гермиона не была готова к такому повороту. Она едва заметно вздрогнула, когда Малфой неожиданно заговорил. Слишком громко для библиотеки, где даже приглушенный шепот казался святотатством. И еще этот тон… уничижительный, колкий, до боли знакомый, будто девушка вернулась на младшие курсы. Он резанул по нервам, вызвав глухое, неприятное напряжение где-то под ребрами.
Гриффиндорка занервничала. Внутри все сжалось в предчувствии подвоха, но ни единым жестом не показала этого. Только чуть плотнее сжала пальцами корешок книги, продолжая смотреть в разворот, словно текст действительно имел для нее сейчас хоть какое-то значение. Девушка проводила его взглядом поверх страницы спокойно, даже отстраненно, будто наблюдала за чем-то не слишком важным, а книга так и осталась у лица.
— Драматичный реверанс, — произнесла Гермиона без тени злобы, даже без привычной колкости. Малфой, напротив, явно кипел. Его скулы заострились от едва сдерживаемой ярости, пальцы побелели, сжатые в кулаки. И это было… странно. Гермиона поймала себя на мимолетном недоумении. Что именно вывело его из себя? Ее молчаливость? Или он принял ее отстраненность за намеренное игнорирование? Видимо, все же правильный ответ — безразличие, которое для человека его породы, должно быть, невыносимее любой перебранки.
Девушка не успела додумать эту мысль. Громкий, хрустящий звук разорвал тишину библиотеки. Нотт, без тени сожаления, вырвал страницу из книги, которую Гермиона принесла “для проформы”, но которая все еще оставалась частью школьного фонда. Когда-то она вскочила бы с места, разразилась бы гневной тирадой о варварстве и неуважении к знаниям. Когда-то ее голос гремел бы на всю библиотеку, привлекая внимание мадам Пинс. Сейчас она осталась сидеть на месте. Даже бровью не повела. Ее лицо ничего не выражало… ни возмущения, ни раздражения, ни той священной ярости, что раньше загоралась в груди при виде подобного кощунства. Внутри было пусто. И эта пустота, пожалуй, пугала ее саму больше, чем любая вспышка гнева.
Но взгляд все же скользнул по столу. Замер. У локтя Нотта покоилась небольшая коробочка. Гермиона слишком много видела за последние годы, чтобы ошибиться. Нотт собирается крутить косяк. Прямо в школьной библиотеке… среди стеллажей с древними фолиантами, под неусыпным оком мадам Пинс, которая за порчу книг готова была собственноручно утопить любого в Черном озере.
Гермиона перевела взгляд на Нотта. Странным образом, но в ее глазах не было осуждения, а только усталое, почти философское удивление.
Когда же Нотт наконец скрутил самокрутку, лизнув краешек бумаги с какой-то расслабленной, почти медитативной неторопливостью, Гермиона поймала себя на том, что следит за ним. Не осуждающе, как сделала бы та, прежняя Грейнджер. Просто наблюдает, как он прикуривает от кончика волшебной палочки. Искра вспыхнула и погасла, оставив после себя тонкий, едкий дымок. Наблюдала, как делает первый затяг… такой глубокий, со знанием дела, щурясь и откидывая голову, будто это единственное, ради чего стоило сегодня приходить в библиотеку. И между затяжками он успевал перекинуться с Малфоем парой фраз в ответ на колкости друга.
Сейчас девушка просто сидела и смотрела. Ее книга так и лежала раскрытой, но взгляд давно скользнул с пожелтевших страниц. А затем Нотт встретился с ней глазами У него они зеленые. Такие красивые, как зелень августовского леса, с вкраплениями желтых, рассветных лучей. Он задержался на ней на мгновение и вдруг спросил:
— Будешь?
Юноша почти небрежно протянул самокрутку ей. Дымок вился между ними и Гермиона замерла.
Внутри что-то странным образом дрогнуло. Всегда правильная девочка Гермиона Джин Грейнджер: префект, героиня войны, золотая девочка, — и вдруг… ей предлагают затянуться в компании двух слизеринцев, один из которых еще полгода назад называл ее грязнокровкой, а другой только что вырвал страницу из книги? Это было настолько далеко от того, кем она когда-то была, что казалось почти сюрреалистичным. Но она устала быть правильной. Устала быть той, на кого равняются, той, кто держит себя в руках, той, кто знает ответы на все вопросы. Вопросов стало слишком много, а ответов — ноль. И ничего, что она некогда делала правильно — не помогало. Тем более не заглушало голоса, не стирало образы кошмаров и не возвращало ее к жизни.
Медленно, словно со стороны наблюдая за собственными действиями, Гермиона протянула руку. Пальцы дрогнули, когда она взяла самокрутку… тонкую, горячую на кончике, пахнущую чем-то терпким и травянистым. Она поднесла ее к губам, задержала дыхание на секунду, чувствуя, как внутри все сжимается в ожидании то ли боли, то ли облегчения, и сделала затяг. Горло обожгло, легкие наполнились дымом, и на мгновение мир стал тише и спокойнее. Будто она умерла или была в процессе.
Гермиона выдохнула, наблюдая, как дым тает в воздухе между ней и двумя слизеринцами. Нотт, кажется, умер от восторга, а вот Малфой… от ахуя.
— Твоя очередь… — вдруг повернулась она к светловолосому слизеринцу и склонилась к нему через стол, чтобы передать самокрутку. — И прекрати себя уже так вести… никто тебя не игнорирует.

ТЕО

Тео наблюдал.
Не как участник сцены, а как человек, который стоит где-то сбоку, в полутени, и лениво водит пальцем по трещине на стене, прикидывая, когда та наконец пойдет дальше. Мир перед ним разворачивался, как плохо сшитая пьеса: слишком много пауз, слишком мало правды, и актеры забыли, какие у них роли. Гермиона — больше не заучка, Драко — больше нет никакого резона цепляться к ней. Ведь ее закадычного друга тут нет. А сам Тео считал, что всегда был закрытой книгой для всех остальных.
Он видел, как Грейнджер берет самокрутку. И как это было… неправильно. Не потому что “нельзя”, не потому что “школьная библиотека” и уж точно не потому что “книги страдают”. Книги он уже казнил минуту назад и не чувствовал ни капли вины. Нет. Неправильность была в другом.
Грейнджер не сопротивлялась. Не колебалась. Не раздражалась.
Она не была ни возмущенной, ни принципиальной, ни даже уставшей в привычном, человеческом смысле. Усталость — это когда ты падаешь, но все еще хочешь подняться. Собираешься силами. А она… она будто уже легла и просто не встает.
Тео затянулся глубже, чем нужно, и дым обжег легкие, но он даже не поморщился. Наоборот, позволил этому ощущению растечься внутри, как доказательство того, что он все еще здесь. Все еще чувствует хоть что-то, кроме этого вязкого, тянущегося изнутри шума. Тео смотрел на нее, когда она выдыхала. Слишком ровно. Слишком спокойно. Почти… безразлично. И в какой-то момент ему стало почти физически не по себе.
От совпадения. Потому что он знал это состояние. Он жил в нем. Ее рукава скрывали надпись, оставленную Беллой. Слухи ходили, но никто не знал наверняка. У Тео тоже была своя. Тоже оставленная той же подружкой. Как клеймо за совершенную ошибку.
Тео слегка наклонил голову, изучая ее так, как обычно изучают редкие, потенциально опасные артефакты. Не с интересом даже — с осторожным любопытством, за которым прячется очень простая мысль: сломано… но как именно?
Где-то сбоку Малфой наконец перестал выглядеть как статуя с треснувшим лицом и начал говорить. Слова текли, странно мягкие, непривычные, почти честные. Тео не сразу повернул к нему голову, но уголок губ все же дернулся.
Ооо, у нас сегодня уголок откровений.
Трава располагала к честности.
Тео провел языком по внутренней стороне щеки, задержал дым во рту на секунду дольше, чем нужно, и только потом лениво выдохнул в сторону, чтобы не в лицо — не из вежливости, а потому что не хотелось закрывать обзор. Он перевел взгляд с Грейнджер на Драко. И обратно. Как будто сверял две версии одной и той же поломки. Один — трещит, но держится. Другая — уже осыпалась, просто пока стоит. И где-то между ними он сам.
Собранный из обломков, как криво склеенная статуэтка, которая в любой момент может снова рассыпаться, если на нее слишком громко посмотреть. Тео тихо усмехнулся, едва слышно, почти в себя. Через полчаса они уже сидели вдоль стены, вытянув вперед ноги. Тео согнул одну в колене и пальцы лениво крутили самокрутку, теперь уже не как источник развлечения, а как нечто вроде указки, которой он мысленно чертил линии между ними тремя. Гермиона сидела посередине.
Слизнорт, старый лис, даже не понимает, что сделал.
Нотт не смог сдержать рвущийся наружу веселый смешок. Гермиона тоже. Тео не нужно было поворачивать голову, чтобы увидеть, как Драко с улыбкой покачал головой.
— Покажу тебе кое-что.
Он чуть подался вперед и развернулся к ней корпусом. Взял ее ладонь и развернул с себе, проводя пальцем по линии жизни прямиком к запястью. Медленно. Едва касаясь. И Тео прекрасно знал, что она чувствовала — много всего. Эти новые тактильные приключения заставляли ее чувствовать. Приходилось немного употребить допинга, чтобы вспомнить, что это такое. Ее рука покрылась откровенными мурашками. В прошлый раз, когда он накурил Пэнси, она забыла, как дышать. Пришлось учить ее заново. Так себе было путешествие. У Гермионы с этим слава Мерлину, проблем не было.
Пока она разбиралась с тем, что может снова чувствовать столько всего, Тео убрал ее волосы с плеча и подул прямо на шею. Закрепляя результат.
А затем, просто вернулся в прежнее положение.
— Представь, что бы с тобой было на улице. В прошлый раз, когда я так накурился, Драко пришлось вытаскивать меня из черного озера. Спасал от посягательств русалок. Теперь, когда они видят меня в подземельях, всякий раз ...
Смешок снова вырывается из груди.
— Вы видели этот список зелий? Это же просто издевательство над интеллектом.
Похоже, Слизнорт просто решил подготовить их к ЖАБА, а не делиться новыми знаниями из продвинутого курса. Хотя, Драко сдал бы этот экзамен с закрытыми глазами. Тео — с легкой ленцой. В Гермионе сомневаться не приходилось.

ДРАКО

Драко действительно хотел, чтобы Грейнджер сделала всю работу за троих. Это была первая мысль, посетившая его сегодня сразу после объявления команд на занятии по зельям. Он с точностью спрогнозировал в воображении ближайшее будущее: каждое слово Грейнджер, каждую реакцию Тео, но где-то очень крупно просчитался. Все на самом деле произошло совсем не так, но вместо разочарования и досады Малфой чувствует спокойствие. Он вдруг задумывается над вопросом, зачем вообще Грейнджер понадобилось бы тянуть на себе двух упертых слизеринцев, которые кстати еще и недоброжелательно относятся и вечно подкалывают. Она вряд ли бы на такое согласилась, никто не согласился бы. И от этой мысли Малфою становится жалко ее. Интересно, гриффиндорские дружки точно так же эксплуатировали ее? Если да, то у них хорошо получалось. Потому что он уже не представляет, какие доводы могли бы заставить ее взять задания на себя, в то время как Драко и Тео сидели бы в сторонке и покуривали траву. Оказалось, делать это втроем намного веселее.

— Может быть, твои друзья сильно жалеют, что сейчас не с тобой, — Малфой пожимает плечами. Ему совсем ничего не известно о жизни Грейнджер, о ее отношениях с людьми, предпочтениях, мнении по различным вопросам. Ее образ в его голове имеет довольно мало деталей — любит книги, зануда, зазнайка, до тошноты правильная. Теперь она демонстрирует совершенно другое поведение и оно не укладывается в его представление, из-за этого Драко испытывает сильнейший когнитивный диссонанс. Наверное, только сигарета Теодора спасает его от перегрузки и потери контроля над собой.

Драко не знает, какие у Грейнджер сейчас отношения с остальными членами золотой троицы. Они не вернулись в Хогвартс, но может хотя бы присылают сов? Нельзя же шесть лет подряд дружить в десны, а потом резко оборвать эту связь? Даже после войны, изменившей их жизни до неузнаваемости. Драко считает, что такие события наоборот способствуют сплочению. Вот например они с Тео определенно стали ближе.

— Напишешь им потом письмо о том, как тусила в библиотеке со слизеринцами. Пусть жалеют, что не вернулись в Хогвартс и не смогли тебя спасти, — Малфой говорит без всякой злобы в голосе и даже без привычной ухмылки. Он тепло улыбается перед очередной затяжкой, когда сигарета снова переходит к нему. Он и забыл уже, когда в последний раз так улыбался и кому. Но списывает внезапные перемены на действие алихоции. — Только не рассказывай про это, — Драко передает сигарету Грейнджер. Хочется сказать еще что-то вроде “иначе нам снова придется защищаться”, но вместо этого говорит: — хотя, знаешь… расскажи им все. Во-первых, пусть завидуют, потому что в Хогвартсе наконец-то стало весело. Во-вторых, пусть знают, что ты не всецело им принадлежишь.

Малфой особо не задумывается над смыслом сказанного. Он уже переступил черту, когда разум перестает контролировать речь. Тео ни раз видел его таким, а вот Грейнджер — никогда. Но даже это его сейчас не волнует. Он чувствует, что должен поддержать разговор и выбирает наиболее интересующие темы. Плевать, что подумают другие, может быть, завтра они ничего и не вспомнят или посчитают незначительным.

Драко молча наблюдает за действиями друга и за тем, как на них реагирует Грейнджер. Со стороны тоже кажется, что друг флиртует, однако поверить в такое сложно даже под действием сигарет. Поэтому Драко списывает увиденное и услышанное на свое затуманенное восприятие действительности. Кроме того, раньше никому не воспрещалось касаться руки другого человека (даже грязнокровки). Если Малфой будет и дальше уделять столько внимания незначительным деталям, то из-за тревожности ему не выжить. Поэтому он просто прикрывает глаза и успешно уверяет себя, что сейчас вообще ничего не произошло.

Пока Тео рассказывает о предыдущем опыте курения алихоции, Драко вдруг ощущает теплое прикосновение чужой спины к своему плечу. Расслабившись, Грейнджер слегка облокотилась на него и, кажется, этого даже не заметила. Драко следовало бы отодвинуться, но он этого не делает. Теперь Грейнджер настолько близко, что Малфой ощущает легкий цветочный аромат ее шампуня или духов или… чего-то еще. И он замирает, потому что ему нравится. Перед глазами вдруг невольно всплывает образ Паркинсон. Она тоже вкусно пахла, поэтому на основании наблюдений можно сделать вывод, что все девушки приятно пахнут. И сейчас он думает о Грейнджер как о девушке. Что будет, если наклониться еще ближе, пропустить между пальцев пряди ее волнистых волос, которые всегда так бесили? Нет, это уже слишком. Это уже граничит с безумием. Пожалуй, Драко хватит на сегодня травы.

— Ты варила оборотное зелье? — Драко резко отмахивается от странных образов в своей голове и удивленно смотрит на девушку, а затем на Тео. — Оно довольно сложное, — добавляет спустя пару мгновений, но тут же понимает, как нелепо звучит. Грейнджер никогда не останавливали трудности. — Ты же не обращалась ни в кого из Слизерина и не пробиралась в нашу гостиную? — спрашивает с опаской, но тут же тихо смеется. Это вряд ли бы ей понадобилось, тратить кучу редких ингредиентов и целый месяц на приготовление ради какой-нибудь шутки? Это скорее в духе Тео, но совсем не Грейнджер (уж точно не Грейнджер из прошлого). — Можешь не рассказывать, если не хочешь. Все, что было раньше, уже не имеет значения.

Драко смотрит на Теодора усталым взглядом. Перед посадкой на Хогвартс-экспресс в этом году он предположил, что уже ничего не будет прежним. Он был прав, но на словах это звучало намного проще. Наблюдать перемены в реальности и уметь под них подстроиться вовремя — настоящая упорная работа.

— И чем мы тогда будем заниматься, если работа над проектом перестала быть грандиозной? — говорит Драко, который еще полчаса назад стремился любой ценой уйти из библиотеки и чуть ли не залил ядом весь пол вокруг Грейнджер. О, Мерлин! Завтра ему будет очень плохо. Тео обязательно что-нибудь придумает. Он уверен.

ГЕРМ

Общение с Малфоем и Ноттом явно дурно на нее влияло. Гермиона ловила себя на том, что память, до сих пор послушно державшаяся за края пропасти, начинала разжимать пальцы. Всплывало то, что она отчаянно хотела забыть. Ради того, чтобы перестать думать, что для людей, которых она называла друзьями, она, по сути, ничего не значила. Ни одного письма за четыре проклятых месяца. Она ждала. Каждый день подходила к пустому почтовому ящику в пустом доме, где раньше пахло мамиными пирогами и папиным табаком, и каждый раз убеждалась, что друзьям она больше не нужна. Гарри был занят своей славой и, вероятно, тем, чтобы собрать себя заново. Рон… Рон был зол. Последний приезд в Нору закончился скандалом. Такими громким и унизительным, вывернувшим наизнанку все, что она пыталась сохранить. Друг требовал ответа на чувства, которые она никогда не к нему не испытывала. Она не могла дать ему то, что он хотел. И Рон ушел. А за ним вслед ушли и все остальные. Все, кроме Джинни. Пока что.
— Я без понятия, что они там думают, — честно призналась Гермиона, чувствуя, как слова выходят наружу без страха быть осужденной. И вдруг тихо захихикала с каким-то странным облегчением. — Однозначно, что они будут в шоке от того, что я тут творю с вами двумя. Как символично — снова троица. — Она повела плечом, ощущая приятно тепло за своей спиной. — Но, по правде говоря, мне все равно. Пусть думают, что хотят.
Впервые за долгое время Гермиона не чувствовала себя обязанной. Не чувствовала, что должна что-то решать, спасать, объяснять, оправдываться. Не чувствовала, что ей не рады. В их голосах не было той натянутой вежливости, за которой прячется осуждение, не было неловких пауз и взглядов исподлобья. Было просто… принятие. Они словно на какое-то время стали друзьями, которые сидят рядом и не требуют от нее быть героиней.
Вероятнее всего, во всем был виноват косяк алихоции. Но какая, собственно, разница? Если дым помогает ей впервые за месяцы выдохнуть, а не сжиматься в ожидании очередного удара, то пусть. Она заслужила хотя бы этот жалкий, выстраданный покой.
Обдумывая слова Драко, девушка впервые была с ним абсолютно согласна. Он попал точно в цель. Иногда враги видят тебя лучше, чем те, кто клялся в дружбе и верности. Но Гермиона невольно отвлеклась от этих мыслей. Теодор делал для этого все возможное и невозможное, а косяк добивал остатки ее самообладания, превращая тяжелые размышления в легкую фантазию, в которой было приятно скользит затуманенному разуму.
Гермионе было весело. По-настоящему беззаботно весело… а это было чувство, которое считала утерянным навсегда. Она настолько поддалась этому настроению, что… то шептала что-то смешное на ухо Малфою, заставляя того фыркать сквозь напускную суровость, то поправляла кудряшки Нотта, что прыгали ему на лицо, когда тот  смеялся. Было классно почувствовать себя живой. И плевать, что в такой странной для себя компании.
Когда разговор снова свернул к зельям, Гермиона без особых раздумий просто призналась в том, что они провернули на втором курсе.
— Да, варила я его в одной из кабинок туалета Плаксы Миртл. На втором курсе, когда мы пытались разузнать, кто из вас — наследник Салазара Слизерина. — Поджав губы, с легкой улыбкой на лице, призналась Грейнджер. — Ты, Малфой, был даже непосредственным участником этой авантюры.
Теодор и Драко уставились на нее с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем полнейшее изумление. У Нотта даже рот приоткрылся, а Малфой, кажется, замер не дыша и не двигаясь, только серые глаза расширились, вбирая каждое слово.
— Ну, гений — это слишком нескромно, — продолжила Гермиона, чувствуя, как на губы сама собой наползает усмешка. — А вот сумасшедшая — вполне подходит. Особенно с учетом того, что я грабанула Гринготтс, летала на украденном драконе, четыре месяца держала Риту Скитер в банке и подожгла Снейпа.
Она сделала паузу, давая им время переварить услышанное, и поймала себя на том, что наслаждается этим моментом. Впервые за долгие месяцы она была не жертвой обстоятельств, не сломанной войной девочкой, не предметом жалости или раздражения. Просто девчонка сорвиголова с гриффиндора.
— Да, мальчики, — сказала она, и в голосе ее звенела давно забытая гордость. — всегда правильная Гермиона Грейнджер нарушила больше правил и законов, чем вы все вместе взятые. И мне ни разу не стыдно. Ни разу.
Девушка похлопала парней по бедрам и чуть сползла вниз, устраиваясь удобнее и слушая их комментарии. По правде сказать, ее начало клонить в сон. Сознание начало ускользать от нее медленно, незаметно, так что Гермиона и сама не поняла, как отключилась. Последнее, что она слышала: “Сотворим что-нибудь фееричное.”
Однозначно.
Мысль мелькнула где-то на грани сна и растворилась, не успев обрести форму.

ТЕО

Библиотека жила своей тихой жизнью.
И в этом странном, почти камерном пространстве все вдруг стало… терпимым.
Тео лениво перекатил голову набок.
Грейнджер. Комментарий Драко о Гермионе.
— Ну да… — пробормотал он себе под нос, лениво прикрывая глаза.
— Кто-то же должен был.
И только после этого поднялся.
Не сразу. Медленно, с той ленивой грацией, которая у него всегда выглядела как насмешка над самим понятием «спешить». Пальцы все еще пахли дымом и бумагой. Бумагой, которую он без малейшего сожаления выдрал из книги.
он тоже размышлял над словами о войне. Над тем, что они по сути были обречены с самого начала.
Только пальцы продолжали лениво мять край вырванной страницы, превращая ее в нечто бесформенное, как будто в этом был какой-то скрытый смысл. Бумага поддавалась легко. Всегда поддавалась. В отличие от людей. Мысли текли медленно, вязко, как дым, который еще не до конца рассеялся под сводами библиотеки.
Обречены.
Слово не цепляло. Не ранило. Оно было слишком точным, чтобы вызывать эмоции.
Они действительно не выбирали. Не в тот момент, когда это им казалось выбором. Все произошло раньше. Намного раньше. В тех разговорах за столом, в чужих интонациях, в том, как правильно было смотреть, говорить, думать. В том, как осторожно, почти незаметно сужался мир до одной единственной правильной траектории.
Метка была просто финалом.
Он даже не помнил, когда впервые почувствовал, что мысли перестали быть полностью его. Это не было чем-то резким, чужеродным. Никакого насилия. Никакой боли. Напротив… удивительная естественность.
Как будто ты всегда так думал. Всегда так чувствовал. Всегда был этим человеком.
И только потом, уже позже, когда что-то треснуло… когда реальность перестала совпадать с внутренним голосом, появлялось это странное ощущение. Запоздалое. Будто кто-то переписал текст, а ты заметил это только на последней странице.
Он не помнил момента, когда согласился.
Потому что его не было.
Метка.
Как печать на уже принятом решении. Как якорь, который не дает отплыть, даже если вдруг захочется. Она не заставляла думать иначе. Она делала так, что иначе думать… не приходило в голову.
И в этом была вся ирония. Самое страшное не в том, что тебя контролируют. А в том, что ты этого не замечаешь.
Тео на мгновение прикрыл глаза. Если бы все сложилось иначе…если бы им дали чуть больше времени… если бы кто-то в нужный момент сказал «это не твое»…
Бессмысленно.
Никаких «если» не существует.
Он снова открыл глаза и посмотрел в сторону.
Грейнджер.
Теплая. Живая. Слишком настоящая для всего этого.
И почему-то рядом с ней не было этого давления. Не было чужого голоса внутри. Не было необходимости соответствовать.
Тишина в голове.
Роскошь.

Из всех возможных мест… из всех возможных людей… именно здесь, в этой пыльной нише библиотеки, между сломанным Малфоем и девчонкой, которую он когда-то должен был презирать, становилось… легче.
Как будто метка на мгновение теряла власть. Уже не реальную, а метафорическую.
Или просто напоминала, что она есть.
Тео медленно выдохнул. Может быть, они и правда были обречены. Но это не отменяло того, что сейчас… в этом коротком, странном, почти нереальном отрезке времени… они были свободны.

Они добрались до гостиной за полночь. Картина внутри была… почти абсурдной. Драко.
Его кровать.
И Грейнджер.
Гермиона Грейнджер, свернувшаяся в чужом одеяле, с тем самым выражением лица, которое он бы никогда не смог представить у нее раньше. Спокойным. Почти… мягким. Как будто мир перестал требовать от нее быть чем-то.
Тео тихо выдохнул через нос.
— Знаешь, — лениво протянул он, заходя внутрь и закрывая за собой дверь ногой, — если нам кто-то скажет, что это нормальный вечер… я лично его задушу. Из принципа.
Он прошелся по комнате, не торопясь, как будто у них впереди была вечность, а не ночь, которая рано или поздно закончится и принесет с собой похмелье реальности.

Он все еще сжимал в руке ее палочку. Своя бы не дала колдовать такие интересные чары. Гермиона немного пошевелилась в кровати, когда та, поддаваясь заклинанию Нотта стала медленно расширяться. Как это называется? Кинг-сайз? Чтобы вместить такой размер, кровати Тео пришлось уступить. Да. Эта каморка и в сравнение не шла с их прошлой комнатой в подземельях.
Тео стянул с себя рубашку, бросая куда-то в угол комнаты.
— не знаю как ты, а я на полу спать не собираюсь. Да и места там нет.
Он пожал плечами. И пока Драко с немного шальным выражением наблюдал за тем, как Нотт стягивает с Грейнджер туфли (какая забота),? Раздумывает, что же снять еще. В гольфах спать не удобно. Джемпер тоже долой. Заклинание сойдет. Чтобы не тревожить сон.
Она выглядела слишком хрупкой в этом состоянии. Не физически даже — в этом всегда была какая-то обманчивая стойкость — а иначе. Как будто из нее на время вынули ту самую пружину, которая держала ее вечно собранной, вечно готовой.
И теперь она просто… была.
Где-то рядом стоял Драко. С этим своим выражением, в котором смешалось слишком много всего сразу.
Тео не стал смотреть на него.
И так понятно. Он лишь лениво провел рукой по волосам, растрепав их еще сильнее, и перевел взгляд на Грейнджер.

Они все же легли по обе стороны от нее. А утро застало их чьим-то тихим писком. Тео глубоко вздохнул и чуть сильней прижал к себе хрупкое тельце Гриффиндорки, обнимая ее со спины. Утренний стояк уперся ей в задницу. Какая неловкость. Ее рубашка чуть задралась, обнажая плоский живот, на котором и покоилась его ладонь. Он по крайней мере был все еще в школьных брюках. И сейчас запоздало осознал, что показывал свой руку с мерзким вырезанным «предатель» только Драко.

ДРАКО

Сквозь сон Драко чувствует чье-то движение рядом. Поначалу пытается мысленно отмахнуться от этого ощущения, то проваливаясь глубже в забытье, то снова балансируя на грани. Тяжелое тело не в состоянии двигаться, поза слишком удобная, чтобы ее менять. Тепло. Драко слегка возится на месте, перекладывая голову на подушке чуть право и тихо вздыхает. Он почти просыпается от следующего движения на кровати, но решает чуть крепче схватиться за сон и продлить его еще хотя бы на пару мгновений. В этот момент он ни о чем не задумывается, потому что сознание все еще наполовину отключено и находится очень далеко от реальности. Однако какая-то неведомая сила все же вырывает Малфоя из объятий сна и он хмурится, снова вздыхает, просыпается медленно, но уже окончательно и бесповоротно.

Первым возвращается ощущение собственного тела. Он вдруг обнаруживает себя лежащим на кровати рядом с кем-то посторонним и несколько секунд после этого пытается вспомнить, где он и как здесь оказался. Между его бедрами зажато что-то плотное, но достаточно мягкое, в руке определенно лежит чья-то рука. Сознание быстро проносится по событиям вчерашнего вечера: библиотека, сигареты Теодора, Грейнджер у него на руках… Драко резко открывает глаза и моргает, привыкая к солнечному свету, льющемуся из окна (наверное, он никогда не сможет привыкнуть к окну в комнате после подземелий слизерина на протяжении предыдущих курсов обучения). Взгляд цепляется за раскинутые на подушке рядом кудрявые женские локоны. О, Мерлин…

Драко усилием воли заставляет себя быть спокойным, обойтись без резких движений, хотя ему очень хочется вскочить с места и убежать куда-нибудь подальше отсюда. Он выпускает руку Грейнджер из своей — осторожно, но уверенно — надеясь, что она не успеет ничего заметить. Но это очень глупая надежда, такое невозможно не заметить, а если еще учитывать, что между его бедер покоится ее нога…

“Я убью тебя, Теодор Нотт!”

Малфой приподнимается на локтях, осматривая комнату, будто оказался здесь впервые. Громкий возглас Грейнджер окончально стирает последние остатки сна. Он не узнает свою кровать, она стала значительно больше благодаря заклинанию Тео. И Драко не может вспомнить последние минуты перед сном, отчего ему становится страшно. По собственной воле он вряд ли лег бы в постель, зная, что будет там не один. И уж тем более не рядом с Грейнджер, даже не смотря на милую беседу в библиотеке. Это ничего не меняет.

— Не кричи, — говорит Малфой, вставая с постели. Он с огромным удовольствием отмечает, что не успел вчера раздеться и спал в форменных брюках и рубашке. Рубашка, к слову, вылезла из-под пояса, сбилась где-то на уровне ребер и некрасиво помялась. Несколько верхних пуговиц оказались расстегнутыми, а галстук вовсе покоится на стуле рядом. Малфой бросает мимолетный взгляд в зеркало на противоположной стене, а потом не сдерживается и долго тянется, разминая мышцы после ночи. Его волосы взъерошены и неаккуратно лежат на затылке, на щеке пока еще заметна полоса от складки на подушке. Никому не позволено видеть его таким — сонным, несобранным и дезориентированным. Никому кроме Тео. А теперь он ловит на себе взгляд Грейнджер и приходит в ужас от происходящего. Она, кстати, тоже не менее лохматая, но это ей даже идет. Малфой вдруг отмечает про себя, что она выглядит мило и еще у нее мягкая кожа на руках… Но он не дает этой мысли развиться, пресекая ее в самом начале.

— А ну давай вставай, — Драко бесцеремонно заходит с другой стороны кровати и толкает Тео в бок. Хочется, чтобы друг потрудился объяснить, что происходит, вот только Драко и без того все понимает. Они принесли спящую Грейнджер сюда и ничего не оставалось, кроме как оставить ее на ночь в комнате. Тео наложил на кровать заклинание, но, Мерлин, зачем же они легли все вместе? На этот вопрос Драко не может дать ответ, он просто не помнит, как отключился. — Давай, Тео, из-за тебя у нас будут проблемы, — с этими словами Драко смотрит на Грейнджер.

Нет, он не боится нарушить школьные правила, потому что иногда делал это в прошлом. И не пытается вразумить друга, поставить его на истинный путь искупления. И он ни в коем случае не пытается стать хорошим мальчиком в этом учебном году, потому что плевать хотел на дисциплину. Драко опасается, что Грейнджер поднимет шум, а затем и публичный скандал, что может снова привлечь к ним с Тео внимание Министерства. Но… он вдруг рационально анализирует ситуацию, отбрасывая первые эмоции после пробуждения, и улыбается, словно довольный хитрый кот. Грейнджер не станет кричать, звать на помощь или в спешке бежать отсюда в общую гостиную. Потому что тогда ее увидят и к ней, скорее всего, будет даже больше вопросов. Провела ночь в чужой комнате. Комнате юношей.

“Ай-ай, Грейнджер, какие сенсационные слухи могут пойти по всей школе!”

— А ты давай без фокусов, — на всякий случай Драко все-таки обращается к девушке. Мало ли, что у нее в голове.

Он не знает, который сейчас час. Вполне возможно, что они проспали завтрак или даже первое занятие. По солнечному свету он не может предположить время, так как в последние две недели за окном с утра до ночи были только тяжелые осенние тучи. В любом случае, нужно что-то делать и как-то исправлять ситуацию. И Малфой решает начать с себя. Подходит к шкафу, слегка приоткрывает дверцу и как бы прячется за нее, начиная снимать рубашку. Нужно привести себя в порядок, переодеться. Ему хочется скрыться от посторонних глаз, но не получается —  дверца шкафа слишком узкая.

Ну и плевать тогда! В вообще-то это его комната! Какого черта он должен здесь себя в чем-то ограничивать?

Рубашка летит в корзину для грязного белья. Драко быстро набрасывает на плечи новую и, не успев застегнуться, бесцеремонно идет через всю комнату за галстуком. Тео вон вообще чуть ли не голый спал, хорошо что хоть в штанах умудрился остаться. Грейнджер и вовсе почти полностью одета. Это хорошо. Это очень хорошо!

ГЕРМ

Действие алихоции давно сошло на нет, чему Гермиона была неимоверно этом рада. Да, конечно, благодаря траве она почувствовала себя куда лучше… почувствовала себя живой, впервые за долгие месяцы позволила себе расслабиться, заснуть без кошмаров и проснуться без крика. Но при всем ее нестабильном состоянии в принципе, такие перепады от ледяной пустоты до хрупкой, почти истеричной эйфории, могли плохо сказаться на остатках ее ментального здоровья. Она и так балансировала на грани, а дополнительная встряска в лице запрещенных веществ и двух слизеринцев, которые каким-то чудом стали ее ночной компанией, вряд ли входила в список рекомендованных целителями методов терапии.
Гермиона чуть потянулась, чувствуя, как хрустят затекшие суставы, и покосилась на Малфоя. Драко, как всегда, был весьма “вежлив” с самого утра… если, конечно, вежливостью можно назвать то, как он бросал короткие, колкие фразы, не глядя в ее сторону, и делал вид, что ситуация, в которой они проснулись в обнимку на кровати в комнате для парней, не оставила на его драгоценной слизеринской душе ни малейшего следа. Его голос звучал ровно, с той привычной ледяной интонацией, которая когда-то бесила Гермиону до зубовного скрежета. Сейчас она просто слушала и думала о том, что в какой-то момент ей отчаянно захотелось вздернуть его на пику… просто чтобы его лицо наконец расслабилось, чтобы эта вечная маска превосходства треснула и он почувствовал вкус к жизни.
Но при этом…
При этом Гермиона не могла не отметить потрясающую линию спины и плеч, что открылась ей, когда юноша, решив, что приличия можно отправить к дементорам, начал переодеваться в чистую рубашку прямо при ней. Без тени смущения. Без попытки отвернуться или хотя бы прикрыться дверью шкафа. Просто стащил через голову помятую, пропахшую дымом мантию, и Гермиона замерла, забыв, о чем только что думала.
Широкие плечи, очерченные мышцами. Позвоночник, уходящий вниз плавной, почти скульптурной линией. Кожа, бледная, с едва заметными родинками, рассыпанными по лопаткам, как далекие звезды на холодном небе. И эта картина… утренний свет, пробивающийся сквозь высокие окна спальни, пылинки, танцующие в воздухе, и Малфой, стоящий к ней вполоборота, с рубашкой, застрявшей на локтях, и затылком, на котором светлые волосы были чуть взъерошенными.
Зрелище живописное. Ничего не сказать.
Гермиона поймала себя на том, что смотрит дольше, чем следовало бы, и отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает предательское тепло. Она надеялась, что они с Ноттом этого не заметили. Надеялась, что ее лицо сохранило то самое невозмутимое выражение. Но где-то глубоко внутри девушка позволила себе честно признаться: было красиво. И это открытие пугало ее куда меньше, чем должно было.

Впрочем, Нотт тоже не отставал от своего лучшего друга. Он и вовсе проспал всю ночь полуголый, в обнимку с ней и это осознание, которое должно было бы вызвать панику или хотя бы смущение, почему-то не вызывало ничего, кроме благодарности. Эту ночь гриффиндорка спала спокойно. Его дыхание, теплое и ровное, приятно щекотало кожу где-то у шеи, и каждый выдох отзывался легкими мурашками, бегущими по позвоночнику. Его рука, тяжелая и расслабленная, сместилась на ее живот… чуть ниже, чем следовало бы, если бы между ними существовали хоть какие-то границы, и Гермиона почувствовала прилив приятного, тягучего тепла, разливающегося где-то глубоко внутри. Сравнивать ей было не с чем… ничьи руки не лежали на ней так долго, так по-хозяйски, поэтому девушка не стала заострять на этом особого внимания.
Когда Нотт привстал на локте, их взгляды встретились. И в его глазах, чуть сонных, прищуренных, с ленивой искоркой где-то в глубине, Гермиона неожиданным образом прочитала довольство. Довольство кота, который нашел самое солнечное место на ковре и ни за что не собирается его уступать. Будто он только и ждал этого момента — проснуться когда-нибудь в одной постели с грязнокровкой, и вот, свершилось, можно вычеркнуть из списка желаний.
— Да, доброе, — тихо произнесла гриффиндорка в ответ.
Но вот что было по-настоящему интересным и страшным, так это рука слизеринца, мелькнувшая перед ее взором, когда Теодор наконец решил сменить позу.
Гермиона замерла. Там, на внутренней стороне предплечья, бледного, с едва проступающими венами, знакомым, намеренно неровным почерком было высечено слово “предатель”. Буквы врезались в кожу глубоко, с расчетом на то, чтобы остаться там навсегда. Гермиона знала, кто именно очень хотел, чтобы Теодор Нотт никогда не забывал, кем его на самом деле считают.
Девушка задержала дыхание, словно ее окатили ледяной водой. Легкие сжались, отказываясь впускать воздух. Тело мгновенно задеревенело, застыло, превратившись в одну сплошную, напряженную струну. К горлу подкатил тошнотворный ком.
Нотт тем временем перекидывался с Малфоем остроумными фразочками. Гермиона слышала голоса, но не разбирала слов, будто они доносились из-под толстого слоя ваты. Он явно пытался разрядить обстановку, вернуть ту легкость, что царила между ними ночью, заставить их с Малфоем улыбнуться, расслабиться и не парится по пустякам. Но Гермиона будто его не слышала. Взгляд ее был прикован к его руке
Ебанная Беллатрикс.
Девушка понимала, что значит носить на себе клеймо как никто другой. Что значит, когда твое тело становится свидетельством чужой ненависти. Что значит просыпаться каждое утро с напоминанием о том, что ты недостаточно хорош, недостаточно верен, недостаточно чист.
Гермиона медленно, очень медленно перевела взгляд на лицо Нотта. Он по-прежнему улыбался, но теперь ей казалось, что в глубине его глаз прячется что-то… Усталость? Горечь? Привычка делать вид, что все в порядке? Она знала это выражение. Она видела его в зеркале каждое утро.

— Ладно. Мне пора.
Слова вырвались глухо, почти безжизненно. Гермиона наконец смогла слезть с кровати, когда Теодор поднялся и отошел в сторону. Ноги чуть дрожали, но она заставила их держать вес. Нельзя было показывать слабость. Не сейчас.
Девушка обернулась в поисках сумки, взглядом металась по полу… вон она, валяется у письменного стола. Сейчас, после всего этого, у Гермионы было только одно желание. Острое, почти физически болезненное. Выпить свои треклятые таблетки. Заглушить. Забыть. Сделать так, чтобы внутренности перестали скручиваться в тугой, болезненный узел. Она схватила лямку сумки, резко, нетерпеливо, и замерла. Внутри звякнула баночка.
Гермиона застыла, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Пальцы, сжимающие сумку, побелели. Мозг лихорадочно перебирал варианты, искал объяснение, оправдание, хотя бы приличную ложь. Но все мысли разбегались, оставляя после себя только панику и пустоту. А потом она вдруг быстро и сбивчиво выдала, глядя куда-то в пол, потому что смотреть им в глаза было выше ее сил:
— Спасибо, ребят, что не бросили меня. Я не помню, как отключилась.
Повисла неловкая пауза. Гермиона подавляла в себе острое желание сбежать, закрыться, спрятаться в своей комнате, под одеялом, в темноте, где никто не увидит, как трясутся ее руки.
— Ладно, — добавила девушка, стараясь, чтобы голос звучал ровнее. — Я пойду к себе. Приведу себя в порядок.

ТЕО

Он стоял чуть в стороне, опираясь бедром о край стола, и наблюдал за сценой с тем самым ленивым, почти сонным интересом, который у него появлялся в моменты, когда реальность вдруг становилась… любопытной. Не тревожной. Не опасной. А именно любопытной, как странный эксперимент, в который ты зачем-то ввязался и теперь хочешь досмотреть до конца.
Малфой перекрыл выход — предсказуемо.
Грейнджер застыла — тоже предсказуемо.
А вот стеклянный звон…
Вот это уже было интереснее.
Тео чуть наклонил голову, взгляд скользнул по баночке в руках Драко, по белым таблеткам, пересыпающимся в ладони. Чистые. Аккуратные. Почти стерильные. Слишком маггловские для Хогвартса. Посмотрите!! Даже в руки взял?! Драко Малфой взял что-то явно маггловского происхождения, и не побоялся заразиться? Вечером наверняка велит Тео снова взять у Пэнси палочку, чтобы провести диагностические чары. Мало ли.
Для Тео все, что сделано руками магглов несло опасность. Из-за их "реабилитации" .. на фоне всего этого дерьма с целителями разума , им приходилось изучать мир магглов опытным путем. Однажды даже пришлось посетить парочку их музеев. Но кому из Министерства Магии пришло в голову привести их на выставку оружия? Представьте, если бы они узнали об атомной бомбе пару лет назад? Магглы уже были бы стерты с лица земли. Как опасные насекомые..
Но то, что передал ему Драко .. не должно было быть опасным. Хотя, ему скорее всего не понадобится много времени, чтобы узнать, что это такое. Стоит дать например какому-нибудь младшекурсник и посмотреть, что будет.
Не зелье. Не яд. Не что-то, что работает мгновенно. Что-то, что работает медленно, судя по тому, как вела себя Грейнджер все это время.
И это ему не понравилось. Не потому что опасно. Опасность Тео воспринимал как старого знакомого, который иногда слишком часто заходит в гости, но в целом ведет себя предсказуемо. А потому что это было… про контроль. А контроль он ненавидел. Мысль всплыла сама собой, почти лениво, но с той холодной ясностью, которая приходила к нему после олихоции: метка никогда не была просто знаком. Она была ловушкой.
Их не просто помечали. Их привязывали. Не к человеку даже — к идее. К воле, которая была сильнее собственной. Она не жгла постоянно. Не кричала. Не приказывала словами. Она… подстраивала. Чуть сдвигала мысли. Подталкивала решения. Делала чужое желание почти своим.
И в какой-то момент ты уже не мог отличить, где заканчиваешься ты и начинается то, что в тебя вшили. Тео знал это слишком хорошо. Он видел, как люди менялись. Как уверенные, язвительные, живые — становились удобными. Как сомнения исчезали не потому что находился ответ, а потому что больше не было пространства, чтобы сомневаться. И если ты сопротивлялся… Тебя ломали.
Иногда — словами.
Иногда — болью.
Иногда — чем-то вроде того, что теперь выжжено у него на предплечье. “предатель”. Слово, которое не просто напоминало. Слово, которое должно было объяснить, кем он обязан быть. Тео медленно перевел взгляд на Грейнджер. На ее пальцы.
На напряжение в плечах.
На то, как она замерла, когда баночка оказалась в руках Драко. Как нервно облизала нижнюю губу. Вот оно. Она пыталась не чувствовать. И ей это удавалось. Возможно белые стерильные таблеточных помогали.
Тео смотрел на нее чуть дольше, чем обычно позволял себе смотреть на людей. Для него было странным желание .. не чувствовать ничего. Потмоу что он в этом "ничего" жил. И в отличии от Грейнджер, видимо, пытался почувствовать хоть что-то.
Сейчас он будто задержался. Зацепился. Грейнджер стояла напротив них с этой своей упрямой попыткой держаться. С прямой спиной, с зажатой в пальцах сумкой, с голосом, который она пыталась выровнять. И с этим почти незаметным… треском внутри.
Он щелчком пальцев закрыл крышку баночки, не спрашивая разрешения. Легко. Как будто это вообще не обсуждается.
И забрал.
Просто взял у Драко из рук, перехватил, словно речь шла о какой-то мелочи — зажигалке, пергаменте, чем угодно. Без резкости, но с той странной уверенностью, которая не оставляла пространства для спора. Прокрутил баночку между пальцами, прислушиваясь к тихому стеклянному звону внутри. Потом снова посмотрел на Гермиону. Уже без улыбки. Мысль сформировалась медленно, но четко.
— Если тебе нужно что-то заглушить… — начал он, чуть склонив голову, голос стал ниже, спокойнее, почти ленивым, но без прежней насмешки, — есть способы получше.
Взгляд скользнул по баночке в его руке.
Короткая пауза.
Он не отводил глаз.
— И которые не заканчиваются тем, что ты отключаешься в библиотеке… между нами двумя.
Уголок губ дернулся, но это уже не было шуткой. Скорее тенью привычки. Он сделал шаг ближе и, не раздумывая, убрал баночку себе в карман. Спокойно. Как будто это уже решено. Как будто он имеет на это право. Они все втроем стояли слишком близко. Дверь упиралась в стену Гермионы.  Или спина упиралась в дверь... И чтобы открыть ее, ей все равно пришлось бы отойти в сторону.
Он склонил голову чуть набок, наблюдая за этой странной смесью упрямства и растерянности. За тем, как она цепляется за остатки достоинства, одновременно уже отступая.
И внутри, вместо привычного желания поддеть, уколоть, развернуть все в шутку — вдруг стало… тихо. Интересно. Она не защищалась. Не нападала. Не читала лекцию. Просто… хотела исчезнуть? Тео чуть прищурился, словно разглядывал что-то редкое. И вдруг усмехнулся.
Тихо. Почти тепло.
— Осторожнее, Грейнджер, — лениво бросил он, но без яда, — еще немного, и я начну думать, что ты умеешь смущаться.
Если Теодор Нотт и ощущал себя долгое время, как .. что-то пустое, словно из него выкачали все, чем можно было наслаждаться, то ... любопытство все еще оставалось. Так что ему было любопытно. Сделать так, чтобы Гермиона мать ее Грейнджер ощутила много всего одновременно. Может и ему тогда перепадет.

ДРАКО

Этот стеклянный пузырек с таблетками Грейнджер явно скрывала. Не хотела, чтобы кто-то его увидел. Малфой понял это уже по взгляду, а потом она разразилась громкой тирадой, от которой ему вдруг стало неприятно и немного стыдно за свой поступок. Драко не имел права лезть в чужую сумку и так бесцеремонно копаться в вещах, но он это уже сделал, поэтому отступать не имеет смысла. В этот раз Тео поддерживает Малфоя, забирает у него из рук баночку и прячет в глубине кармана. Это очень похоже на Нотта и Драко чуть ли не выдыхает от облегчения, наблюдая, как старый добрый друг снова становится самим собой.

Грейнджер реагирует слишком бурно, в голосе звучат резкие истерические нотки. Драко хмурится, но ничего не говорит. Обычно, когда девушки начинали так себя вести в его присутствии, он прекращал разговор и просто уходил. Ввязываться в подобные перепалки не в его стиле, ему больше нравятся рациональные и аргументированные споры. В эмоциональных играх он не пользуется успехом, поэтому стремится их избегать. Сегодняшний случай — не исключение. Драко слушает молча, сначала смотря на Нотта, а потом на Грейнджер. В конце своей долгой речи она вкладывает в руку Малфоя свою палочку и уходит. А Драко остается стоять на месте и тупо пялится на палочку, пытаясь осознать, что только что произошло.

— У нее с головой, кажется, не все в порядке, — заключает после непродолжительного размышления. Говорит тихо и устало, не обращаясь при этом конкретно к Теодору. Но тот слышит. Потом Драко улыбается и сжимает в кулаке чуть прохладную рукоятку деревянной палочки. Ей творила магию сама золотая девочка Хогвартса, поэтому Малфой не может не воспользоваться случаем и не попробовать тоже. Он быстро накладывает на себя очищающее и приводит волосы в порядок. Грейнджер была такой проницательной в последние минуты в их комнате… заметила не лучший внешний вид Малфоя. Это льстит.

Она его рассматривала.

От этой мысли Драко улыбается еще сильнее, но теперь уже не по-доброму. Улыбается хищно, будто человек, одержавший победу над заклятым врагом. Да, Грейнджер определенно точно сошла с ума. Это объясняет все: странное поведение, согласие остаться вчера в библиотеке и попробовать самокрутку Тео, ее внезапное отключение и глубокий сон всю ночь в спальне юношей. Неясно только, являются ли магловские таблетки причиной или они лишь способ это скрыть он посторонних.

Закончив со сборами, Малфой пожимает плечами и кладет палочку Грейнджер во внутренний карман мантии рядом со своей. Как мило… Раньше он ни за что так не поступил. Палочка грязнокровки тут же полетела бы из окна, сломанная пополам перед этим. Но в изменившемся мире меняется и поведение Малфоя. Палочка покоится в его кармане весь учебный день и за это время не предоставляется возможным вернуть ее, потому что Грейнджер не появляется ни на одном уроке. Они с Тео не обсуждают способы передачи, но Драко интуитивно чувствует, что должен это сделать. Ему не нужны чужие артефакты, особенно принадлежащие Грейнджер. Раньше, возможно, он спрятал бы палочку где-нибудь в очень неприметном месте, это помогло бы ослабить волшебницу. Но теперь это ни к чему. Между ними нет вражды, нет конфликта. Между ними вообще ничего не может быть.

Поэтому вечером, вернувшись в общую гостиную вместе с Теодором, Драко первым делом окидывает взглядом просторную комнату, выискивая надменное лицо зазнайки. Но ее нигде нет. Когда она в последние раз прогуливала занятия? Невозможно такое вспомнить. Наоборот, раньше она до дрожи в руках жаждала учиться и даже была той, кто напоминает преподавателям не забыть о домашнем задании. Видимо, утренний случай с таблетками сильно вывел ее из себя.

— Мне все это не нравится, — говорит Малфой Нотту, останавливаясь посередине гостиной. — Я вижу ты не против общения с ней, можешь даже не отрицать, но это уже слишком. Я не хочу в это впутываться, понимаешь?

Прямолинейно, зато по-честному. Была бы его воля, Малфой всучил бы палочку Грейнджер в руки Тео и с легким сердцем пошел бы в свою комнату и провел бы этот вечер в одиночестве. Или стоял бы под горячем душем не менее часа, чтобы смыть с себя всю эту неопределенность и двусмысленность. Но он не может оставить друга. И на это есть несколько причин. Во-первых, не хочет оставлять его с Грейнджер, чтобы это не обернулось каким-нибудь несчастьем. Им сейчас вообще нельзя встревать в передряги, иначе Аврорат опять заинтересуется их знаменитыми персонами. Во-вторых, не хочет подставлять друга перед Слизнортом. Если бы они работали в парах и ему досталась бы Грейнджер, то от действий Малфоя страдала бы только его собственная репутация. Но когда здесь замешан еще и лучший друг, Драко не может поступить с ним не по-человечески. И в-третьих, любопытство уже цепко схватило Драко за горло и ему очень хочется узнать, в чем же причина поведения Грейнджер. Пусть он и отрицает это, остаться бесстрастным у него уже не получится.

— Мне уже порядком надоело ходить целый день с ее палочкой в кармане, — Малфой начинает раздражаться. Грейнджер так нигде и не появилась, а он так надеялся вечером застать ее здесь, в гостиной. Срыв плана выводит его из равновесия. — Я уверен, она у себя, закрылась там, строит из себя страдалицу, обнимается там со своими таблетками и делает вид, что ей не нужна палочка. Палочка, Тео! То, без чего волшебник ни дня не может прожить. И знаешь… — Драко на секунду задумывается, но заставляет себя выключить размышления, потому что сейчас это только помешает действовать уверенно, — … это провокация с ее стороны и  мне плевать, что там дальше будет. Она имеет талант выбесить меня даже сейчас, когда мне уже практически на все вокруг плевать!

С этими словами он идет к двери в комнату Грейнджер. Ему все равно, есть ли внутри ее соседка и на всех остальных студентов в гостиной. Громко стучит и так же громко зовет.

— Открывай, Грейнджер! Открывай, если хочешь хоть раз в жизни еще увидеть свою драгоценную палочку!